№3(59)
Сентябрь 2017
ISSN
1990-4126

English

«Архитектон: известия вузов» № 39 - Приложение Октябрь 2012

Теория архитектуры


 Норберг-Шульц Кристиан

норвежский архитектор, профессор, историк, критик и теоретик архитектуры

ЖИЗНЬ ИМЕЕТ МЕСТО


УДК: 72.01+712

Известия высших учебных заведений. Architecton. - 1995. - N 1-2. - С. 24-31: ил.

Жизнь не существует в вакууме, она занимает места создаваемые архитектурой. Человек осваивает места, идентифицируя их со своим внутренним миром. Экспансия науки и иехнологг, позволившая архитектуору освободиться от многих исходных ограничений в проектировании, привела к тому, что мы называем "потерей места" и что является одной из причин глобального экологического кризиса. Значения наиболее ярких, запоминающихся мест концентрируется в единый образ, отражающий не только визуальные качества природы и архитектуры, но и типовые жизненные ситуации, таких как "прибытие", "встреча", "собрание", "ожидание"

Ключевые слова: теория архитектура, искусственные образования, природные ландшафты


Когда что-нибудь происходит, мы говорим: «Это имеет место». Фраза показывает, что жизнь и место едины. Жизнь не существует в вакууме, она нуждается в соответствующих пространствах. Иногда мы находим эти пространства в природе, но чаще создаем их сами, как архитекторы. Таким образом, архитектура – это создание места для жизни.

Важность места выявляется в других характерных выражениях. Когда представляемся другому человеку, то говорим: «Я – нью-йорковец», или «я – парижанин». Место в этом случае используется для идентификации. Можно также сказать, что наша собственная идентификация зависит от идентификации места. Последнее связано с природным окружением. Нью-Йорк или Париж – это не только искусственные образования, но и конкретные природные ландшафты, в которых мы решили жить. В этом случае архитектура подобна картине, подобранной по нашему вкусу, для наших нужд. Архитектура – это не то, что отличается от природы, это, скорее, то, что связывает наши потребности с конкретным местом.

Рис. 1. Пейзаж Осло

Если жизнь и место составляют единое целое, то необходимо понять значение этого целого в связи с тем, что мы называем «типичными жизненными ситуациями». Одной из таких ситуаций является, например, прибытие. Прибыть – значит сказать, что место «проявило себя». Мы были в пути, возможно, видели места, которые вдали от цели нашего путешествия, и после прибытия в конечный пункт говорим: «Наконец-то мы здесь». Другими словами, наше прибытие превращается во «встречу». Встреча, которая является другой типичной жизненной ситуацией, полноценна, только когда мы прибываем в первый раз. Именно первое знакомство становится встречей со всем, что генерируется во времени и форме зданий и других творений человеческих рук, а также встречей с обитателями места.

В некоторых местах, например, в итальянском городе Асколи-Пичено, встреча становится официальной и обязательной процедурой. Здесь все жители встречаются два раза в день – перед ланчем и перед обедом. Встречи длятся не более получаса, и в это время прекрасные площади города заполнены людьми. Возможно, некоторые прибывают со специальной деловой целью, но большинство приходят или приезжают просто для встречи. Очевидно, что эти встречи требуют специальных мест. Площадь – наиболее подходящее для этого место, в то же время как улица – место для других видов встреч. В общем, городское пространство – это пространство определенного вида встреч, собраний.

Когда люди собираются вместе и трудятся, они вырабатывают различные виды правил или соглашений, которые нужны для оформления мест для труда. Соглашение не устанавливается само по себе, но возникает от необходимости обозначить подходящие места. Эти места мы называем «фабрика», «школа», «городской зал», «церковь». Как тип здания эти объекты выражают определенный тип соглашений и выявляют тип собраний определенной части общества. Но собрание или социальное взаимодействие не являются обязательной функцией пространства, так как мы можем уединиться от других людей. Действительно, уединение – типичная жизненная ситуация. Под «уединением» я понимаю не изоляцию, но одну из основных жизненных потребностей человека остаться наедине с самим собой. Эта потребность удовлетворяется наличием своего дома или жилища, где мы окружены объектами, принадлежащими персонально нам и нашим близким. В соответствии с этим можно сказать, что дом – это «частное», институт – «публичное», а городское – это «коллективное» пространство.

Рис. 2. Пейзаж Осло

В городе жизнь создает места как среду для собрания, совместной работы или уединения, и это придает слову «место» наиболее полное значение. Но окружающее город пространство – тоже место. Здесь мы можем не только встречать друг друга, но и видеть что-то более важное: землю, небо и то, что между ними.

Город – место между землей и небом, он создает для человека возможность конкретного расположения и не может существовать отдельно от ландшафта. Наше понимание места может принять ландшафт как первооснову, от которой развивается все представление о месте. Но перед тем как говорить о ландшафте, посмотрим, что происходит с нашими местами сегодня.

В прошлом место принималось как дар божий. Хутора, села и города существовали в тесной связи с ландшафтами и внутри границ идентификации, несмотря на различные перемены. После мировой войны произошли радикальные изменения. Установление границ между поселениями и их окружением, происходившее повсеместно, привело к расчленению застройки в городах, и главные площади и улицы стали терять значение «городского пульса». Неудивительно, что мы стали говорить о потере места, и есть все основания верить, что эта потеря является следствием отчуждения человека – одной из величайших проблем нашего времени. Как мы видим, человеческая идентификация зависит от идентификации места.

Потеря идентификации места означает также, что ландшафт теряет свой характер. Первоначально ландшафт выступает как основа для поселения, но его целостность страдает от свободной застройки. Ландшафт, несомненно, разрушается – если не этим, то другими характерными для нашего времени пороками, такими как «обезлесение» или тональная экспансия дорог.

Потеря места – это часть мирового экологического кризиса, который в целом можно обозначить как потерю целостности. Окружающий нас мир стал источником, который эксплуатируется без учета взаимосвязей, последствий и значений. Такое развитие можно, по-моему, изменить только через понимание места, т.к. почти утерянная целостность – это то, что изначально присуще месту в любом его проявлении – будь то ландшафтное образование или простой дом. Давайте поэтому посмотрим на понятие «целостности» с целью понять, где мы и кто мы.

Невозможно представить сразу иерархию множества составляющих места, поэтому необходимо выделить несколько основных отличий разных типов пространств и регионов. Здесь, в Европе, нельзя говорить о севере и юге как о равных друг другу. Действительно, в нашей части света эти обозначения направлений места используются в разных комбинациях и взаимосвязях. Поэтому центральная Европа рассматривается как место встречи «силовых полей» севера и юга. Когда я изучаю эти условия как отправную точку в понимании места, я представляю высокую степень индивидуальности отдельных мест. Много лет назад ранним утром я осознал значение места. Я стоял на остановке трамвая, возвратившись в Осло после годичного пребывания в Италии. Лес Остфолда, состоящий из обычных елей, подрос, земля была покрыта листвой и хвоей, и я вдруг ощутил, как прекрасно просто гулять под этими елями; я понял: это все часть меня самого! Это пробудило во мне многочисленные воспоминания – не только о лесах, но и о побережьях, городах и даже улицах Осло, где я провел детство. На юге я попытался наслаждаться природой, как я обычно делал на севере, но вскоре понял, что это невозможно. Жаркий сухой климат юга способствует возникновению непроходимых зарослей из шиповника и вереска. Невозможно спокойно гулять по окрестностям, надо следовать по дорогам или тропинкам. Поэтому ландшафт воспринимается с расстояния и является тем, что итальянцы называют «Veduta», местом, которое можно видеть, но не жить в нем.

Этот опыт подсказал мне, кто мы есть: мы все родом из детства. Мы, норвежцы, подобны густым лесам с мягкой землей, покрытой листвой, суровым каменистым побережьем с островами и утесами, омываемыми волнами, открытым горным долинам и водопадам. Мы подобны снегопадам, светлой зимней ночи, уходу и приходу весны и осени. Все это живет глубоко внутри нас, даже в тех, кто вырос в городе; мы нашли места для жизни в этом поэтическом мире и готовы перенести очарование природы в наши поселения и жилища. Когда это происходит, можно с полным правом сказать: «Мы живем в Норвегии».

Давайте посмотрим внимательней на основные характеристики севера и юга. Чем больше мы путешествуем, тем больше убеждаемся в том, что прежде всего свет дает месту его идентификацию. На юге солнце достигает зенита, и небо подобно голубой сфере. Пространство юга однозначно почти по всем направлениям. Его монотонность усиливается сухой поверхностью земли, которая кажется везде одинаковой вопреки топографическим изменениям. Подобие и нюансы представляют все вокруг одинаковым. В этом пространстве и освещении объекты (кипарисы, пальмы, дома, животные, люди) воспринимаются раздельно. Они представлены как индивидуальности и индивидуальны на самом деле. В этом смысле пространство юга дает свободу объектам, предоставляя им возможность «чувствовать» себя свободно и безопасно как в абсолютном, так и в элементарном порядке. Это условие, формирующее открытость и общительность обитателей юга, где мир подобен большому театру, дающему возможность всем действующим лицам иметь и проявлять свой «характер».

Это отражено в мифологии, искусстве, музыке и даже в театрализованных ритуалах католической церкви. Греческие боги не мыслятся без южного света и пространства. Итальянские живописцы в течение веков изображали свой мир и архитектуру как способ его представления. Один из лучших примеров этого –площадь Св. Петра в Риме. Ее композиция подобна мелодии бельканто, в которой существует характерная, легко распознаваемая форма. Мир Юга, другими словами, – это композиция из отдельных элементов, или, если угодно, набор универсальных качеств. Здесь все может быть расклассифицировано, и целое является классикой.

На севере другое. Здесь солнце никогда не достигает зенита, и его свет фильтруется через облака и туманы. Чувство пространства формируется игрой света и тени, и пространство становится бесконечным и многозначным. Небо в одном направлении может быть чистым и голубым, в другом – темным и штормовым. Состояние среды постоянно меняется и лишено какой-либо стабильности. В этом северном пространстве человек не стремится выделить себя как индивидуальность. Взамен свободы человек предпочитает быть частью гармоничного общего, предпочитает прочувствовать природу объектов больше, чем просто принять их внешние формы, поэтому он оказывается в состоянии переосмысления, равновесие его сознания может быть неожиданно нарушено необходимостью исследования хаотичного, необузданного. Север – это не театр, где каждый внешне выявляет себя, скорее, это «лес», где каждый стремится быть своей внутренней сутью. Мифология, искусство и музыка Севера отражают этот мир, особенности которого подчеркиваются протестантским скептицизмом к коллективному мировосприятию. Здесь говорят иначе, чем на Юге, а вместо греческих богов – семиглавые тролли. Северная живопись – это попытки уловить смену настроения, а северная архитектура – это материализация скрытых сил суровой природы. Музыка здесь становится темой, а вариации и контрапункты вытесняют простую тональность. Мир Севера, таким образом, – это система связей без начала или конца, в которой классическая форма замещена «готической комплексностью». Классическое помогает самопредставлению севера не путем прямой имитации, контраста, но проливая свет на его «темноту». Это ясно видно на примерах столичных городов. Для них характерно определение локального через общие значения. Париж, Лондон, и особенно Прага, являются столицами, где встреча Севера и Юга создает такие места, которые, несомненно, могут сказать о том, что такое само «место».

Вот отрывок из произведения Кафки «Замок»: «Был поздний вечер, когда К. прибыл. Село утонуло в снегу. Холм с замком был скрыт темнотой и мраком. Не было ни огонька, показывающего место его расположения. На деревянном мосту, ведущем с главной дороги к поселку, К. остановился и долго созерцал иллюзорную пустоту вокруг». Эти строки навеяны, без сомнения, знаменитым «Пражским мотивом»: вид из старого города на реку Влтаву с мостом Чарльза, ведущим в «Малу Страну» и на градский замок вверху. Вряд ли можно найти другой город, где бы значение места было сконцентрировано в такой единый образ, – образ, который достигнут за счет расположения, выявившего сущность урбанизированной формы. В этом пражском мотиве с обзором над Старым городом, склоном «Мала Страна» и доминирующим замком на холме, текущей внизу рекой ясно выявляется ландшафт. Мост соединяет два берега и ведет нас прямо к цели, в то время как холм подобен короне, венчающей ландшафтное пространство. Здания дополняют картину крупными формами и деталями. Здесь бок о бок существуют Юг и Север, готические и классические формы; стили синтезируются, вступая в сложные взаимодействия друг с другом.

В сутолоке городов с разнообразием пространств и стилей можно потерять себя. Нашу ориентацию поддерживают вертикали и горизонтали, отражающие, как эхо, основные направления природных ландшафтов. Центром всех этих направлений в нашем случае является мост Чарльза со своим скульптурным рядом, и здесь, несомненно, жизнь «нашла» свое место. Образ этого места одновременно впечатляющий, вдохновляющий и ясный. Он волнует нас, и мы понимаем, чем является данное место.

Как же постигается этот пражский мотив? Как человек постигает и помнит его, один раз увидев? Я полагаю, что всему виной характерные черты, собранные здесь вместе, такие как городское пространство и пластика формы, выразительность целого и экспрессивность деталей. И, как Кафка полагал, эти характеристики отражают основные жизненные ситуации и изображают пражскую природу. Таким образом, существование города становится «постижением дома», «приходом домой». Это становится возможным в городе, соединяющем Север и Юг и создающем возможность этим двум мирам объяснять друг друга. Опыт Праги говорит о том, что мы не только то, что мы вынесли из детства, но и то, что приобрели погружением в мир вселенского понимания сути вещей; и эта связь с универсальным, вселенским дает каждому месту неповторимое значение.

Рис. 3. Комплексы «Осло-Сити» и «Акер Бригге» в Осло

Нелегко обратиться к изучению современных мест после познания природы, однако, мы надеемся постичь суть места. В частности, мы изучили, что идентификация места основана на идентификации ландшафта. Точка опоры в ландшафте создается, когда мы строим с учетом данных ландшафта и в соответствии с реальной ситуацией, которая «использует» конкретное пространство. Но перед тем, как проектировать и строить, необходимо понять исходные данные и ситуацию как взаимосвязанные факторы. Раньше это осуществлялось бессознательно и с системными данными приходилось работать из-за необходимости элементарного выживания. В наше время наука и технология расширяют возможности архитектора и позволяют ему быть свободным от многих ограничений и связей. Это привело к тому, что мы называем «потерей места» и что является одной из причин глобального экологического кризиса. Кризис носит комплексный характер, но потеря места, несомненно, – один из важнейших аспектов. Мы исходим из детского представления об архитектуре и движения к пониманию места, и если этот процесс идет успешно, мы учимся «видеть» свое собственное место, а также ценить и постигать другие места.

Понимание места требует широкого представления об архитектуре вообще. В принципе это происходит двумя путями: первым, когда здание организует пространство для содержания места, и вторым, когда содержание раскрывается через экспрессию формы. Поэтому наша профессия требует нового подхода, требует переосмысления базиса проектирования. Современная узость мышления и специализация не способствуют развитию чувства целого. Понимание места дает нам выгодную точку, с которой можно развернуть обратно негативное развитие и вернуть архитектуре ее истинную роль в обществе.

На практике это означает, что если мы хотим открыть заново архитектуру, мы должны заботиться о наших местах и приводить их в порядок. «Заботиться» означает, что нам следует с глубоким пониманием относиться к идентификации мест и ее интерпретации в новых условиях. Идентификация – это не что-нибудь застывшее, это, скорее, то, что надо постигать снова и снова. Итак, мы можем формировать культуру места в истинном смысле этого слова, потому что культура – это не что-то определенное и исключительное, а то, что просто совершенствуется с целью стать самим собой. Здесь, в Норвегии, мы осчастливлены экстраординарно богатыми природными местами. Трудно привести в пример страну с более разнообразными рельефами, однако, на всех континентах ландшафтам присуща самобытность. Везде люди помнят о временах, когда первой обязанностью человека было (и это записано в «Генезисе») – создание сада и забота о нем, а «сад» – это место, данное нам свыше.

Перевод с английского, фото и рисунки выполнил В.Иовлев.

«Oslo-School of Architecture». Research magazine 1991, N 1
(Ed by H.Dunin - Woyseth, Y. Solhein, E. Urheim), p. 24-26.


ISSN 1990-4126  Регистрация СМИ эл. № ФС 77-70832 от 30.08.2017 © УрГАХУ, 2004-2017  © Архитектон, 2004-2017