№3(59)
Сентябрь 2017
ISSN
1990-4126

English

«Архитектон: известия вузов» № 39 - Приложение Октябрь 2012

Теория архитектуры


 Фальковский И. M.

АРХИТЕКТУРНОЕ ПРОСТРАНСТВО: РЕЧЬ И ИЗОБРАЖЕНИЕ


УДК: 72.01

Известия высших учебных заведений. Architecton. - 1994. - N 1. - С. 31-39: ил.

В статье вместо "язык архитектуры" рассматриваюся вопросы: какое место занимают архитектурные обьекты среди знаковых и семиотических явлений с точки зрения организации их информационных структур и условий восприятия? Каким образом архитектурные обьекты могут проявлять языковые сущности, отличные от них самих и в то же время как-то присущие им?

Ключевые слова: язык архитектуры, архитектурное пространство, восприятие архитектурных объектов


ЯЗЫК АРХИТЕКТУРЫ. Зодчий, комбинируя готовые слова – колонны, капители, блоки, окна, – создает многообразные высказывания: здания на тему того или иного стиля. Эта идея прошла сквозь века – ее можно обнаружить у греков, она занимала умы многих искусствоведов, теоретиков и историков XVIII и XIX веков, ее всерьез прорабатывают современные семиологи архитектуры.

АРХИТЕКТУРА – ЯЗЫК – что это: поверхностная аналогия или идея, которая содержит в себе нечто большее? Мы вместо определения «язык архитектуры» рассмотрим вопросы: какое место занимают архитектурные объекты среди многочисленных знаковых и семиотических явлений с точки зрения организации их информационных структур и условий восприятия? Каким образом архитектурные объекты могут проявлять языковые сущности, отличные от них самих и в то же время как-то присущие им?

В статье демонстрируются сходство и некоторые различия архитектурных объектов по отношению к речевым сообщениям, алфавитному и иероглифическому письму и иконографическим объектам. Такой ряд позволяет вскрыть родство вербальных, изобразительных и пространственных семиотических явлений. Мы ограничимся рассмотрением временных структур восприятия выбранных явлений, типов пространственности, связанных с ними, и их семантики, то есть принципиальных отношений между видимым (слышимым, осязаемым) и мыслимым, характерных для них. Во всех случаях мы будем обращаться к восприятию подготовленного субъекта – человека, который в той или иной мере владеет моделями поведения, общения, понимания и интерпретаций, принятыми в его социальном коллективе, и который так или иначе настроен на восприятие перечисленных явлений.

Рис.1. Икона святых Бориса и Глеба с житием, IV век

Рассмотрим выбранные нами явления в предложенной последовательности. Очевидно, что и речевые сообщения, и архитектурные объекты существуют в пространственно-временном континууме. Но для их восприятия эти только условно разделимые измерения – временное и пространственное – имеют различную значимость. Речевое сообщение в первую очередь упорядочено во времени и состоит из серий последовательных звуковых единиц. У подготовленного слушателя во всех естественных речевых ситуациях создается впечатление, что он воспринимает не поток звуков, а слова, значения и предложения. Это оказывается возможным только за счет того, что воспринимающий на основе своего предшествующего речевого опыта в те или иные моменты сообщения предвосхищает звуки, и особенно интонации, слова, последовательности слов, а иногда целые фразы. Условием успешного речевого общения является способность конструировать группы звуков, допустимые в рамках заранее определенных речевых моделей, которые разделяются носителями языка. К этим моделям относятся обязательные правила соблюдения временной смежности звуковых знаков разных уровней, грамматические правила, а также нормы употребления фраз в тех или иных поведенческих ситуациях. При нарушении этих условий воспри-ятие речи и обмен информацией или затрудняется, или прекращается совсем.

Для восприятия архитектурных и градостроительных объектов пространственное измерение играет более фундаментальную роль. В целом для архитектурных объектов отсутствуют какие-либо заранее установленные обязательные модели восприятия, связанные с временными последовательностями. В отсутствие преднамеренно выстроенных цепочек форм-знаков в пространстве, определяемых временными структурами прочтения, и при возможности одновременного и разнонаправленного охвата широкого зрительного поля, восприятие архитектурных объектов оказывается в общем случае очень вероятностым, а в частном – очень индивидуальным. Такое восприятие связано с пространственной позицией и активными перемещениями наблюдателя, оно зависит от его намерений, его знания ситуации и его предвосхищения будущих событий. Даже при наличии очевидной с точки зрения проектирующего архитектора или градостроителя упорядоченности пространственных элементов, эта иерархия не является для воспринимающего ни полностью обязательной, ни систематической. Внимание и активность наблюдателя остаются избирательными, но его информационный контакт с архитектурным пространством не прекращается ни на секунду.

Однако существует возможность некоторого управления временными и даже содержательными структурами восприятия архитектурных объектов, которой пользуются архитекторы в той или иной мере. Относительное управление восприятием архитектурных объектов может быть достигнуто с помощью двух средств. Первое – это различные способы выстраивания линейных последовательностей пространств анфиладного, пассажного, ансамблевого, процессионального типов с фиксированными началом и концом маршрута. Хорошо известно, какое внимание архитекторы и градостроители прошлого и настоящего уделяли организации пешеходных пространств и парадных проспектов, становившихся важными представителями места, города, истории. Время и позиция наблюдателя сопрягаются с развернутым пространством-временем истории и культуры. Достаточно вспомнить театральную выдержанность городских ансамблей Петербурга.

Однако во всех подобных случаях аналогия с временными структурами речи остается относительной, поскольку последовательность в восприятии архитектурных объектов существует только на уровне связки их крупных сегментов – пространств-событий. Здесь уместно указать на сходство такого способа освоения архитектурного пространства с восприятием монтажных покадровых сегментов в кино.

Второе средство управления обеспечивается с помощью заранее определенных четких предписаний относительно последовательности действий и акцентов восприятия субъекта, которые он обязан строго соблюдать. Это случаи ритуальных действий и ритуальных пространств. Вполне понятно, что указанные два средства могут использоваться совместно и при этом усиливать друг друга. Древнейшим примером такого анфиладно-ритуального пространства может служить хорошо изученный шотландский мегалит 3 тыс. лет до н.э., представляющий собой погребальные камеры пассажного типа. Обряд превращения, связанный с использованием этой гробницы, строился как пространственный и символический переход от одного события и состояния бытия – пространственно-временной сегмент – к другому, как этапы рождения, жизни и смерти.

И здесь, несмотря на отмеченные различия, мы начинаем обнаруживать глубинное родство между опытом освоения архитектурного пространства и речевым опытом. Возможно, наиболее ярким проявлением их неразрывного единства являются приемы запоминания и воспроизведения различных видов пространственной и вербальной информации. Мы имеем в виду мнемотехнические приемы, и особенно «метод мест», изобретенный греческими ораторами и остающийся очень эффективным и поныне. Суть этого метода заключается в том, что оратор в процессе подготовки речи представляет себе путь в хорошо знакомой ему местности. У греков в качестве такого пути очень часто служила прогулка по обширному храму с многочисленными нишами и статуями.

Затем мысленно располагает в его наиболее примечательных местах те предметы и прочно ассоциирующиеся с ними идеи, которые он намерен затронуть в своем выступлении. Во время выступления оратору остается мысленно пройти весь путь и «увидеть» в каждом месте то, что там было «помещено».

Таким образом, мы показали сходство и некоторые различия речевых и архитектурных явлений в аспекте пространственно-временных последовательностей их восприятия. Восприятие речевых сообщений связано с временными последовательностями, тогда как восприятие архитектурных объектов связано в большей мере с пространственными. Родство этих двух явлений человеческой жизни заключается в том, что в них задействованы знаковые отношения: и в том, и в другом процессе с помощью прямо воспринимаемых явлений осознается то, что не наблюдается непосредственно.

Осмысленная речь порождает у подготовленного слушателя пространство представления, даже если предметы этой речи отсутствуют в данный момент. Восприятие и понимание архитектурного пространства неразрывно связано с внутренней речью. Оно реализуется не только через акты чувственного распознания форм, но и через процессы их называния, категоризации и интерпретации.

Однако восприятие и понимание речевых сообщений и архитектурных объектов в определенных отношениях осуществляется диаметрально противоположными способами. При восприятии речевого сообщения слушатель на основе своего языкового опыта распознает непространственные звуковые оболочки и синтезирует чувственное и мыслимое пространство представления. Качества этого возникающего пространства находятся в прямой зависимости от степени овладения слушателем понятийными структурами языка: то, что он может узнать и почувствовать из сообщения, во многом определяется его предшествующей подготовкой. При восприятии речи понятийное в логическом отношении предшествует чувственному и мыслимому пространству представления. Мы слышим и понимаем в речи столько, сколько готовы услышать и понять. Степень индивидуального освоения понятийных структур языка задает естественный предел в восприятии речевой информации.

Восприятие архитектурного пространства в рассматриваемом аспекте существенно отличается от восприятия речи. Перед нами не только пространство представления, но и реальное, чувственно заданное пространство. Мы рассматриваем его различные фрагменты, реагируем на их цвет и фактуру, можем ощупывать ею поверхности, слушаем звуки, наполняющие его. Мы перемещаемся в нем, занимаем выгодные позиции наблюдения, переходим из одного пространства-события в другое, ищем входы и выходы; на основе своего опыта мы определяем известные способы его использования, устанавливаем нормы социального поведения, которые приняты в нем. В меру своей подготовленности мы представляем себе исторические события, которые действительно связывались с данным пространством или могли бы иметь место в нем. Мы даже оживляем в сознании образы возможного будущего этого пространства и облекаем их непосредственной чувственной тканью видимого. И все это есть восприятие архитектурного пространства, которое не начинается и не заканчивается в какой-либо фиксированный момент времени.

Было бы сильным упрощением рассматривать его восприятие как то, что связано с «непосредственными» чувственными данными, а все остальное оценивать как добавочные явления, привнесенные в «реальное» восприятие игрой свободного ума.

Элемент игры, безусловно, содержится в восприятии архитектурных объектов. И это не надстройка над восприятием, а его неотъемлемая составляющая. Уже одна только наша готовность воспринимать нечто как объект эстетической рефлексии, или как объект критического профессионального анализа, или как объект простого потребления  – в значительной мере определяет наши действия, перемещения в пространстве, выборочно собранную нами информацию, то есть формирует активное восприятие в целом. То, что мы обнаруживаем в архитектурном пространстве, усиливает, видоизменяет или полностью изменяет нашу установку и наше представление.

Нам хорошо известны сильные эмоциональные переживания, связанные с освоением незнакомого дома или нового городского ландшафта. Мы осознанно или неосознанно в те или иные моменты времени формируем гипотезы и предвосхищения относительно обследуемого пространства и в процессе активного поиска подтверждаем или отбрасываем их, заменяя новыми. Для того, например, чтобы понять некоторое конкретное помещение как пространство для прослушивания музыки, следует, по крайней мере, соотнести его с известным пространственным прототипом, связанным с принятой категорией его использования, детально обследовать его поверхности и наполняющие его предметы, установить степень соответствия этому прототипу и убедиться в правильности предварительного предположения. Для всего этого требуются некоторое время, знания и опыт. Для того, чтобы понять значения конкретного архитектурного пространства, необходимо одновременно действовать в нем телесно-чувственно и вместе с тем как бы «выходить за рамки» поля его непосредственной данности в концептуальное «поле» языка и культуры.

Примечательно, что иногда мы можем буквально читать фрагменты архитектурных сооружений. Это возможно благодаря надписям к текстам, включенным в их состав, а также высоко конвенциональным знакам, указателям пиктограмм. Триумфальные арки, мавзолеи и станции метро хорошо иллюстрируют эту мысль.

Таким образом, в отличие от способов распознания речи, способы распознания архитектурного пространства предполагают более широкий диапазон. Восприятие архитектурных объектов может строиться и как преимущественный переход от понятийного к чувственному, в случае с буквальным чтением высоко конвенциональных знаков, и как доминирующий поиск от чувственного к понятийному, в случае восстановления ранее усвоенных значений, описаний, интерпретаций на основе чувственно распознаваемых конфигураций. Контроль в этих способах распознания осуществляется со стороны как усвоенных ранее понятийных, так и предметно-информационных структур, задаваемых пространственными конфигурациями и свойствами объектов. Конечно, любое актуальное восприятие архитектурного пространства есть синтез этих способов распознания, который зависит как от типа объекта, так и от интенций воспринимающего. Это синтетическое восприятие не предопределено нормативными условиями коммуникации и с трудом поддается сознательному контролю воспринимающего.

Перейдем теперь к рассмотрению алфавитного письма, к печатным и рукописным текстам. Что нового с точки зрения организации информации появляется в печатном тексте по сравнению с аналогичным речевым сообщением?

Обретение долговечности алфавитного письма связано с появлением пространственности и утратой паралингвистических явлений. Обработанная двухмерная поверхность с нанесенными знаками дает восприятию новые возможности. При записи высказываний принятые нормы соблюдения временной смежности звуковых знаков трансформируются в правила пространственной организации визуальных знаков в строке и на странице. Время становится «видимым» и «собранным» на поверхности листа. Новой возможностью, предоставляемой восприятию, оказывается возможность широкого охвата фрагментов текста и целого листа. В процессе восприятия линейное, синхронное и циклическое распознание элементов предложений, строк, фрагментов текста формирует в меру подготовленности читателя пространство представления. Охватывая страницу единым взглядом, мы можем смутно определить структуру данного фрагмента текста – диалоговую, монологовую, тезисную и прочие – ухватить курсивный шрифт и на основе этого сформировать некоторое общее представление о его содержании, которое может подтвердиться или видоизмениться в процессе более детального чтения. Внутритекстовые сегменты, определяемые разбивкой абзацев, заголовками, главами, помогают представить структуру текста в целом. Установление рода печатной продукции, будь то книга, брошюра или журнал, оценка оформления текста и его обложки, определение авторства и тематики способствуют формированию наших комплексных предвосхищений и ожиданий, которые частично определяют то представление, которое мы сможем извлечь из этого текста. При детальном чтении вся эта общая и чрезвычайно важная информация в определенном отношении подобна той, которую собирает слушатель речи относительно источника сообщения, ситуации высказывания, речевых намерений и т.п.

Свойства изобразительности алфавитного письма часто сознательно усиливаются в художественно оформленных текстах. Так, заглавные литеры, с которых начинаются тексты сказок, задают некоторые рамки и «камертон» восприятия. На плакатах и титульных листах книг формат, шрифт, цвет, размещение словесных знаков способны отражать иерархию значений. Уплотнение и разряжение словесных знаков, противопоставление их конфигураций свободному полю листа усиливают выразительные качества текста и скрыто влияют на его семантику. В высшей степени это свойственно стихотворным текстам. Поэтическая строфа дает нам возможность целостного визуального охвата метроритмической структуры. Чтение стиха вызывает комплексные и образные предвосхищения того, что еще не охвачено:

«Ямщик ударил звоном
В простор окрестных мест».
А. Белый

Для подготовленного читателя поэтическое пространство буквально звучит с листа!

Сделаем несколько выводов из наблюдений, касающихся восприятия и пространственности алфавитного письма. У воспринимающего представление излагаемых событий и понимание текста в целом возникает не только за счет дешифровки неизобразительных знаков, но и за счет частичного усмотрения его значений. Для читающего пространство страницы – конфигурации знаков – в некоторой степени проникает в пространство представления, вызванное чтением, и наоборот. В этом отношении можно отметить некоторое сближение такого восприятия с восприятием архитектурного пространства. Но для восприятия алфавитного письма доминирующим остается способ распознания информации «от понятийного к чувственному»: с помощью чувственно воспринимаемых знаковых средств через контролирующее языковое понятие мы переходим к чувственному в представлении. Изначальные структурные условия восприятия и понимания текста остаются достаточно строгими и избирательными.

А теперь заменим хорошо знакомое нам алфавитное письмо идеографическим. Идеографическое письмо – это способ записи вербальных сообщений на плоских поверхностях с помощью условных изобразительных знаков, которые соответствуют целым словам или морфемам. Такой способ представления информации (в переводе с греческого означает буквально «писать идеями») добавляет к нашему анализу новый тип пространственности вербальных текстов. При идеографической записи прямое преобразование временных последовательностей речевых событий в линейные разворачивающиеся пространственные последовательности знаков сохраняется. Но тип используемых единиц – знаков-образов – предоставляет возможность более непосредственного «вхождения» в пространство сообщения. Для человека, владеющего этой системой письма, открывается возможность быстрого охвата и легкого понимания содержания текста, особенно в случаях с повествовательными сообщениями. Поскольку зависимости между знаками-образами в подобных текстах выявлены слабо, то их понимание и представление остается во многом вариативным и зависящим от индивидуального опыта воспринимающего. Диапазон интерпретаций пространства таких сообщений чрезвычайно широк. Обратим внимание на архитектурное и городское пространство. Трудно избавиться от впечатления, что многие ситуации восприятия фрагментов архитектурной и городской среды очень близки к восприятию идеограмм и идеографических текстов.

Зодчие и градостроители, владельцы земли и имений осознанно «заготавливают» такие пространственные ситуации восприятия, в которых потенциальный наблюдатель будет вынужден предстать перед избирательным объектом демонстрации. Вспомним фасад дворца или храма, к которому ведет строго направленная улица, или нагорный замок феодала, своим удаленным видом внушающий вассалам и врагам идеи неприступности, могущества, власти, или панорамные «развертки» поселений и городов, предстающие взору проплывающего по реке человека, – линейно ориентированные образы, которым уделяли и уделяют большое внимание архитекторы и путешественники. Подобно комплексным идеограммам, могут восприниматься не только легко доступные наблюдению упорядоченные цепочки фрагментов среды, но даже пространственные конфигурации, которые с трудом охватываются единым взором и в большей мере остаются мыслимыми. Примерами этому служат крестообразные планы готических соборов, полностью видимые лишь с недосягаемой «позиции бога», или конфигурации древнеиндийских жилищ, строительной моделью которых служила мандала – рисунок вселенского тела первочеловека. Квадраты модели трактовались как важные части тела первочеловека и одновременно как важные части жилища; любой его фрагмент с опознавательными знаками мог восприниматься как идеограмма космологического содержания. В качестве примера идеографического представления городского пространства приведем строго симметричную планировку древнекитайских поселений, сетка улиц которых была ориентирована по сторонам света и формировала одинаковые кварталы, подчиненные находившемуся в центре дворцу правителя: в каждом воспринимаемом фрагменте могла усматриваться идеограмма всего поселения, социальных норм, непреложной регламентации жизни и космической упорядоченности. Таким образом, мы видим, что восприятие идеографического письма, опирающееся одновременно на оба способа распознания информации – «от понятийного к чувственному» и «от чувственного к понятийному» – во многом сходно с определенным классом ситуаций восприятия архитектурного и городского пространства, для которых характерна предписанная точка наблюдения и ярко выраженные репрезентативные свойства соположенных ей объектов.

Рис.2. Решения архитектурного пространства, речи и изображения на примерах различных социо-культурных слоев

Нам осталось сопоставить некоторые аспекты восприятия архитектурных и иконографических объектов. «Иконографические объекты» – это обобщенное название тех изображений, которые подчинены заранее установленным канонам представления взаимосвязанных сюжетов, мотивов и персонажей. Чаще всего это произведения культовой живописи. Для нашего анализа это новый тип изобразительности. Для воспринимающего такой объект предстает в двойственной форме: как прямо распознаваемая поверхность изображения и как опосредованно осознаваемое пространство изображения. По сравнению с предшествующими типами в иконографических объектах, вербальная изобразительность окончательно уступает место пространственной. Но язык не исчезает из поля заинтересованного восприятия, хотя неоднозначность еще более усиливается. В данных объектах принцип линейного расположения фиксированных знаковых средств, соответствующих временным последовательностям речевых событий, утрачивает свое доминирующее значение и во многом заменяется принципом пространственной смежности и включенности элементов изображения. Появляется возможность одновременного зрительного охвата широкого изобразительного поля и всего пространства изображения в целом. Цвет, фактура, контур, пятно, рама становятся новыми элементами знакообразования в дополнение к идеограммам и словам. Упорядоченность иконографических объектов в большей степени проявляется на уровне целого и крупных сегментов изображения и в меньшей степени – на уровне второстепенных деталей, для которых допускаются значительные вариации.

Структурирующий каркас изображения и его гибкое заполнение усиливают друг друга и создают «запрограммированное» разнообразие. Для подготовленного зрителя далеко не все направления распознания пространства изображения – слева направо, сверху вниз, снизу вверх, по диагоналям – оказываются равнозначными, хотя изображенные события и предстают взору как единовременные. Если сюжет и события имеют иерархическую организацию в пространстве изображения, если в нем преднамеренно «свернуты» временные последовательности событий, то человек, обладающий необходимой культурой восприятия, непременно распознает пространственно-временную ориентацию этого изображения. Ее приемы очень активно используются в иконописи, и особенно в тех композициях, в которых представлены жития святых. Такие композиции расчленяются горизонтальными и вертикальными полосами и однотипными сегментами изображения, которые представляют последовательности значимых эпизодов жизни святых, поясняемых словесными знаками. Хронологический порядок задается через пространственный порядок распознания. Все это создает канву изобразительного повествования, которую заинтересованный воспринимающий оживляет в силу своего знания религиозных текстов и воображения. Пространство изображения неотделимо от пространства представления.

Хотя архитектурные объекты в общем случае предоставляют значительно больше альтернативных последовательностей распознания их элементов, что связано с относительной свободой перемещения в пространстве в дополнение к работе глаз, все же существует достаточное количество архитектурных ситуаций, имеющих сходный повествовательно-изобразительный характер.

Рис.3. Гравюра Флоренции

Приведем в качестве примера карнизы и фризы греческих храмов, или скульптурные панели порталов средневековых церквей, которые должны были пространственно «читаться» снизу вверх.

Нетрудно показать еще одну точку соприкосновения между иконографическими и архитектурными объектами в способах организации их информационных структур. Некоторые отношения между размерностью и позицией элементов иконографического и архитектурного пространств активно способствуют выражению значимости.

Так, в иконописи духовный сан и важность персонажей прямо отражается в размерах их фигур, центральном расположении во фрагменте, а также цвете.

В архитектурном и городском пространствах аналогом этого является выделение наиболее значимых пространств с помощью формы, размеров, позиции по отношению к окружению, их осевого, фасадного, перспективного акцентирования и т.п. В нашей речи это сходно с выделением наиболее важных событий повествования и ключевых слов с помощью громкости интонирования, длительности. Направляющая функция рамки изображения близка к функциям порталов ворот, видовых окон.

Архитектурное пространство и пространство изображений исторически опосредуют друг друга. Освоение поверхностей для изображения всегда было неразрывно связано с опытом освоения обитаемого пространства. Пространство изображения воплощает пережитый пространственный опыт человека и при этом не сводится к его прямой фиксации, но предоставляет новые возможности для его переосмысления. Изображения могут частично предопределять восприятие реального пространства в силу заданности иерархии объектов поиска.

Архитектурное пространство часто входит в пространство изображений. Части архитектурных сооружений – дверные и оконные проемы – организуют внутренние «рамы» пространства изображения. Освоенное пространство изображения входит в восприятие архитектурного и городского пространства. Старинные гравюры, изображавшие города с «птичьего полета», задавали иконографические каноны их восприятия и понимания иностранцами – вспомним задуманный Гирландайо план росписи внешних стен Флоренции с ее же изображениями. Восприятие современных городов во многом опосредовано самыми различными изображениями, условными картами, путеводителями и, конечно, техническими, историческими и поэтическими текстами.

Современные архитекторы создают огромное количество изобразительных и вербальных репрезентаций архитектуры и в некотором роде сами становятся их «рабами», как было в случае с «фасадным проектированием». Некоторые стили можно было бы определить как проекцию отрабатываемых изобразительных мотивов в материал камня. Это особенно характерно, например, для модерна.

В заключение отметим сходство используемых способов распознания форм и значений при восприятии иконографических и архитектурных объектов. Это одновременно задействованные взаимопроникающие способы распознания информации – от чувственного схватывания пространственных различий к опознанию понятийных структур и от усвоенных понятийных структур языка к поиску их чувственно-пространственного наполнения.

При этом опыт освоения архитектурного и изобразительного пространств остается неустранимо различным, не говоря уже о различии масштабов, функций, особых свойств этих объектов. Архитектурное пространство можно лишь метафорически определить как развернутую во времени телесно и мыслимо проницаемую трехмерную картину.

Итак, мы попытались продемонстрировать переход между свойствами указанных явлений и выделить ряд сходств и различий в их восприятии. Переход информационных свойств от речевых сообщений к иконографическим объектам можно определить как ослабление грамматизированности и усиление изобразительности; сдвиг в способах распознания информации; последовательное изменение их типов пространственности. Мы увидели элементы информационного родства между этими явлениями и сходство с архитектурным пространством.

На крайних полюсах перехода, казалось, находятся речь и архитектурное пространство. Но реальная картина совсем иная. Архитектурное пространство непосредственно включает в себя все эти явления. Оно наполнено звуками нашей речи, его поверхности покрыты пиктограммами, указателями, изображениями и целыми текстами, его пространственные формы выступают в качестве идеограмм, его фрагменты позволяют нам представлять невидимые места и события. Наше восприятие архитектурного пространства, выбор возможностей, связанных с ним, манеры поведения в нем опосредованы нашими знаниями, владением нормами репрезентаций, опытом в целом и текущими намерениями и ожиданиями.

Но оно не сводится к контролируемым актам распознания его элементов и наполняющих его слуховых и визуальных знаков. Специфика восприятия архитектурного пространства заключается в полном телесном переживании, которое неразрывно связано с оценкой проницаемости среды и возможностей перемещения в ней, сопряжено с чувствами укрытости и защищенности, открытости и удаленности. Этот телесный опыт уходит корнями в доязыковые явления, в глубины приспособленческих реакций человека.

В каждый момент времени в восприятии архитектурное пространство предстает как единство интенционально дифференцированного чувственного пространства и пространства освоенного культурного представления.

Таким образом, оно находится на «пересечении» сразу нескольких семиотических систем и явлений. Мы имеем дело с исторически изменяющимся напластованием и взаимодействием вербальных, изобразительных и пространственных репрезентаций. Они становятся в полном смысле языками только на фоне и при поддержке друг друга.

Язык содержит пространство.
Поэзия изобразительна.
Живопись повествовательна.
Архитектура полифонична.

Ее можно расценивать не только как «мать искусств», но и как колыбель языков.

Изучение взаимоотношений между языком, его понятийными структурами и процессами упорядочивания архитектурного и городского пространства могло бы стать очень плодотворной линией исследований. Язык не только средство для понимания и интерпретации сложившегося обитаемого пространства. Между ними прослеживается более глубокая внутренняя связь.

Строение языка воплощает его пространственное происхождение, в нем отражены познанные ограничения и возможности пространственно-временного континуума. В языке зафиксирован комплексный опыт деятельности говорящего коллектива, представлены все социальные категории и взаимоотношения между ними. Определенные категориальные различия языка в каждый момент истории общества уже структурированы в форме моделей логического пространства, которые строятся на основе взаимодействия двоичных противопоставлений, таких как «городской-негородской»,«центральный-периферийный», «уличный-дворовой», «высокий-низкий» и т.п.

В процессах упорядочивания архитектурного и городского пространств подобные модели «отпечатываются» в его структурах. Мы распределяем в архитектурном пространстве наши социальные, функциональные и другие категории с помощью организации зон, разделяющих их границ и регламентированных простран¬ственных связей между ними, отражающих их иерархию.

Мы разделяем и соединяем «общественные» и «приватные», «священные» и «повседневные», «бытовые» и «торжественные», «обслуживающие» и «обслуживаемые» пространства. Такие явления вовсе не требуют обязательного участия профессионала-архитектора или градостроителя; они свойственны всем эпохам, культурам и обществам, имеющим хотя бы минимальную организацию. Обществ без упорядоченных в той или иной степени отношений не существует. Само общество входит в «тело» архитектуры через организацию пространственных границ и связей, которые становятся диаграммами социальных отношений. Мы имеем десятки зданий с различными формами, фасадами, деталировкой, которые при этом обладают одной и той же глубинной структурой пространственных отношений, имеющей нечто общее с грамматической структурой предложения.

Такие фундаментальные пространственные отношения превышают любое непосредственное поле наблюдения и поэтому труднодоступны для изучения.

Значительно легче изучать заполнение этих отношений локальными структурами, которые дифференцируют их с помощью морфологических и иконографических средств.

В процессах упорядочивания пространства категориальные различия языка вновь и вновь приобретают пространственное измерение, и наоборот, организуемое пространство приобретает концептуальное измерение. Вербальный язык содержит пространство коллективного представления.

Обитаемое пространство до его физического упорядочения уже концептуализировано. Для освоения языка требуется пространственный опыт. Для понимания и освоения архитектурного пространства требуется владение языком. Топология и лингвистика имеют единый родовой источник происхождения.

Рис.4. Церковь в Архангельском. Фрагмент

Возвращаясь к началу, отметим, что глубинные интуиции исследователей относительно существования, пусть даже очень сложного, языка архитектуры имеют под собой основания.

В этом убеждает неразрывная связь взаимодополнительных систем вербальных, изобразительных и пространственных репрезентаций, которая в самом общем виде показана нами.


ISSN 1990-4126  Регистрация СМИ эл. № ФС 77-70832 от 30.08.2017 © УрГАХУ, 2004-2017  © Архитектон, 2004-2017