№3(59)
Сентябрь 2017
ISSN
1990-4126

English

«Архитектон: известия вузов» № 39 - Приложение Октябрь 2012

Теория архитектуры


Капустин Петр Владимирович

кандидат архитектуры, доцент,
зав. кафедрой архитектурного проектирования и градостроительства,
ФГБОУ ВПО «Воронежский государственный архитектурно-строительный университет»,
Воронеж, Россия, e-mail: pekad@rambler.ru

НА ИЗЛЕТЕ УТОПИИ, НА ИЗЛОМЕ ИНЖЕНЕРИИ: РИЧАРД БАКМИНСТЕР ФУЛЛЕР


УДК: 72.01

Известия высших учебных заведений. Architecton. - 1995. - N 1-2. - С. 54-59: ил.

В условиях острого жизнестроительного соперничества архитектуры с новейшими видами деятельности: дизайном, социальным проектрованием, антропотехникой и др., идеи катастрофизма Фуллера позволяют ощутить "саморазвивающийся " дух архитектурного проектирования, независимый ни от каких опор и внешних форм

Ключевые слова: архитектурные утопии, архитектурное проектирование, архитектурная инженерия, Фуллер Р.Б. (архитектор)


В нынешнем, 1995, году исполняется ровно сто лет Ричарду Бакминстеру Фуллеру. Вероятно, забыт Фуллер не будет Национальная Гордость Америки (после Ф.Л. Райта), «величайший гений в области индустриализации строительства», «первый действительно современный архитектор» (по оценке Мишеля Рагона), идеолог контркультуры 60-х, «мечтатель нашего века» и еще целый ряд выразительных эпитетов маркирует историческую фигуру Фуллера в профессиональном и общекультурном пространстве. Вероятно, к юбилею будет сказано еще много новых теплых слов, к которым хотелось бы присоединиться. Но масштаб личности Фуллера потому и высок, что позволяет обсуждать вещи, ранее сокрытые, помечая его именем наиболее важные нам сегодня «болевые точки» в развитии проблематики проектирования XX века. Стремлением самоопределиться в круге некоторых из этих проблем и вызван к жизни настоящий небольшой текст.

КАТАСТРОФА И ТЕХНОЛОГИЯ

«Катастрофа (греч.) – первоначальное значение – стойка на голове...»
«Dome (англ.) - купол, небесный свод,... голова, башка.»
Из словарей 1

В теме жизнестроительства Фуллер – «персона нон грата». И, пожалуй, не столько в силу скандалезности своих «эфемерных» идей, сколько из-за их неприличной эффективности, обидной и непростительной для официального академического знания. Казалось, он знает дорогу и способ движения к Идеалу, по крайней мере, к идеалу ограниченных и замкнутых социальных сообществ. И сам Фуллер персонифицировал по меньшей мере три идеальных типа: идеал новоевропейского рационализма, ренессансный идеал Homo universalis и, восходящий к Витрувию, классический нормативный идеал архитектурного универсализма. Век Модернизма, с его ориентацией на инженерный подход и с безграничным доверием к естественно-научному знанию, безусловно, вносит коррективы, но в этих трех предельных, архетипических идеях должен быть понят и прочерчен специфический тип фуллеровской проектности. Фуллер неустанно актуализировал значимость этих идей, их принципиальность для своего метода.

В самом деле, что позволяло Р.Б. Фуллеру одинаково успешно возводить шар павильона Америки на ЭКСПО-67 в Монреале – этот символ глобальных имперских притязаний, и – почти одновременно – организовывать жизнь и пространство в Drop-City – «образцовой» коммуне движения «социального несогласия»?! Мало сказать: «сильная проектность» – это очевидно. Но в рамках «сильной проектности» лежат и такие нелепые попытки организации новой жизни и пространства как марсельская «Юнитэ» или «дом Остермана» в Москве. Фуллер же уникален своей эффектностью, подобно геодезическому куполу или «принципу мини-макса». Он, прежде всего, – инженер, наследник удивительной инноватики Дж. Пэкстона и Ж. Эйфеля. Но, если социально-преобразовательные и вообще любые жизнестроительные значения великих сооружений его предшественников существовали лишь в качестве «вторичных смыслов», создаваемых последующими ангажированными интерпретаторами («Четвертый сон Веры Павловны», например), то фуллеровская проектность захватывает и сознательно прорабатывает эти планы бытия, пытаясь предъявить их в качестве «объекта».

Инновационное инженерное проектирование в исторических циклах развития форм проектности сменяет и наследует собой фигуры древнейшего социально-утопического проектирования, восходящие еще к первым «политическим» текстам Платона, то есть ту многовековую традицию, которую сэр Карл Поппер называл «utopean social engineering» [1].

Развертываясь в границах рациональной («картезианской») картины мира – базовой мировоззренческой схемы европейского рационализма Нового Времени, инженерия не могла быть не «сильной». Но... картина управляемого и разумного мира, обеспечивавшая возникновение и становление инженерного и научного мышления, к середине XX столетия окончательно обнаружила свою несостоятельность. Место единого и законопослушного мира занимает калейдоскоп «миров», сменяющихся тотально и с катастрофической скоростью. Последствия этого события разнообразны и все еще актуальны – это мир, в котором нам приходится жить. Умение осваивать «миры» становится ведущей техникой выживания – жизнь «технизируется» и обыскуствляется, формируя новую трансфигурацию вкуса – эстетику постмодерна.

Но Фуллер инженер, для него первый вопрос – «как». В работе с «объектами» такого уровня, как человеческая жизнь, этот вопрос неизбежно возвращает к инструментарию «utopean engineering» – за неимением иного. И Фуллер осознавал всю дефицитность такой Перспективы. Именно его можно с полным правом назвать разработчиком инструментария конструктивного действия, а тип его проектности, его «творческие метод» – технологическим катастрофизмом.

Можно сказать: технологический катастрофизм есть высшая и последняя стадия инженерного утопизма. Это не только действование в ожидании или предотвращении действия техногенных катастроф, но прежде всего – тип мышления, ориентированный на обеспечение и оснащение созидательной позиции человека в ситуации длящейся катастрофы. Это видение мира, как постоянно и радикально меняющейся и искусственно изменяемой реальности, перед которой во всей своей обнаженности предстоит Homo sapiens.

Существенно, что для Фуллера это предстояние Мира и Человека не заканчивается исходом, эскейпом, а начинается с него. Ситуация катастрофы должна быть сначала осознана и создана – такая интонация присутствует в левых листовках Фуллера. Экзистенциалисты подобную интуицию не вынесли, окончив философским самоубийством и абсурдом. Фуллер же был технарь и фантазер – он опирался на натуральную достоверность числа и конструкции. Если «проекты» Ж.П. Сартра – другого властителя дум бунтующей молодежи шестидесятых – «проект любви», «проект дружбы» и т.п., закончились закономерным и спланированным провалом, то вера Фуллера в возможность новых форм чувственности и межчеловеческих отношений в американской контркультуре 60-70-х гг. заставляла относиться к событиям «технически». Как хороший инженер, Фуллер не терпит провалов, в ситуации катастрофы это недопустимая роскошь. Его знания, его техника проектной работы – вот тот единственно надежный плацдарм в этом изменчивом мире, опираясь на который можно что-то менять и кого-то технически обеспечивать.

Символично – на большинстве, если не на всех, фотопортретах Фуллера, которые мне приходилось видеть, он или изображен рядом с моделями конструктивных узлов и схем, или имитирует такие схемы и узлы «на пальцах» – то показывая длинноволосым коммунарам, как надо вырезать из старых автомобильных крыш «геодезические» элементы для очередного «zoom», то демонстрируя академической публике принцип работы шарнирной конструкции. Складывается устойчивое впечатление, что все содержательные ответы, все позитивные шаги для Фуллера здесь, в этой несложной жестикуляции, имеющей, однако, высочайший статус значимости, онтологической конститутивности в локальном пространстве своего действия, подобно магическим движениям шамана для членов архаической общины или миросозидательной силе числа и схемы в пифагорской мистике. Из жестов Фуллера развертывается мир, по крайней мере, мир в пределах геодезической полусферы или в местных масштабах психологического рая Дроп-Сити, Колорадо 2. Но Бакминстер Фуллер, разумеется, рационалист, а не мистик, его время – время триумфа лунных программ «Аполлон»; и его жесты – не приказания средневекового зодчего-сноба, указывающего мерной тростью каменщикам: «Вырубать здесь!»3. Указания семидесятилетнего Фуллера – Know-how набирающего силу технологизма. Фуллер явный прототип мудрого и многоопытного «старца» в голливудских фильмах-антиутопиях начала 80-х, обучающего молодых мутантов началам Vita Nova после ядерного апокалипсиса. Он не только умеет выстроить максимально эффективную конструкцию из минимально ценных ингредиентов, но и знает как обеспечить ее функционирование и жизнестойкость, как организовать ее воспроизводимость и т.п. – он знает как наладить всю многокомпонентную технологию деятельности. «Людям несведущим может показаться невероятным, чтобы человеческая природа могла изучить и удержать в памяти столько наук» (Витрувий, 1.1.12) [Цит. по 2]. Фуллер формулирует этот древний универсалистский принцип в ярких тонах эсхатологии: «Друзья мои, мне не хотелось бы, чтобы вы помнили о том, что в эпоху сверхспециализации архитектор – единственный, к сожалению, специалист по соорганизации всего со всем»4.

При всей тотальности и универсумализме притязаний технологической проектности, миры Фуллера – это всегда локальные изоляты, «выгородки» из «мира бушующего», будь то небольшие «domes» для «детей цветов», Манхаттан под колпаком, создающем микроклимат в границах целого городского района, или проект геодезической оболочки вокруг земного шара, призванной защищать хрупкую планету от космических напастей. Здесь, разумеется, прямая оппозиция «средовому видению», но и, вместе с тем, важнейшая интенция технологической проектности – глобализация идет за счет роста физических масштабов «объектов», но не за счет смены или наращивания техник мышления и действования. У инженерии не оказалось средств помыслить Мир как материал рационального управления – отсюда стремление к проектированию непременно в экстремальных условиях и специфическое умение предъявлять любые условия как экстремальные. Техногенные миры остро нуждаются во всеобщей катастрофе – только на ее фоне они приобретают смысл и убедительность, в том числе и эстетическую. Надо поставить все с ног на голову, чтобы естественно-научный инженеризм вполне проявил свою проектность.

Для жизнестроительных претензий инженерии в отличие от добротной и непритязательной, повседневной инженерно-конструкторской работы требуется вхождение в состояние мобилизации и конфликта: знание противостоит привычке; дух воюет с жизнью; будущее угрожает настоящему. Возникает проблема границы или разграничения, а следом за ней – проблема надежности «ограждающих конструкций и поверхностей между мирами5. В этом – основная смысловая грань мифологии модернизма, зримым выражением которой могут являться фуллеровские оболочки. «Задача всегда состоит в напряжении: обрести независимость в стороне от мира, в отказе от негожи в одиночестве – или в самом мире, через мир, действуя в нем, не подчиняясь ему» [4]. Если «утопическая инженерия» стремилась порвать путы и тенеты окружающей ее реальности, воспринимая их, по словам Шарля Фурье, как «помехи, чинимые изобретателям»6, то «технологический катастрофизм» занят уже совсем иным: он действует в ситуации снятия запретов (или в предположении о наличии такой ситуации), когда «реальность» окончательно запуталась в своих «помехах» и все надежды обращены в сторону технологии. Новые миры технология способна возводить только на «руинах» старого или за его гранью.

Революционизм XX века, как считают сегодня, одно из проявлений жизнестроительных амбиций инженерной элиты, осознающей себя в качестве единственного держателя средств социального и всякого иного развития. Революционная деятельность, как практика проектирования и осуществления катастроф, не только использовала технологические представления и методы, но и прямо инспирировалась инженерией7.

В контексте катастрофической ориентации сознания новый смысл получает утопия. «Утопия» – лишенность места, безместность, «нигдешность» мира-изолята, свободно плавающего в безвоздушном пространстве обреченной «вселенной людей» – это и эстетический прием, и техническое решение. Для Фуллера «неориентированность» оболочек и их внутреннего наполнения – важнейший принцип, наряду с принципом «эфемеризации объекта».

«Архитектура быстрого реагирования»8 не может позволить себе роскошь контекстуализма. В этом смысле (как «безместность») оболочка Фуллера над Манхаттаном более «утопична», чем, например, знаменитый «План Вуазен». Для Ле Корбюзье важно, что под ним – Париж: демонстрация нового подхода должна быть максимально выразительной и убедительной. Так рассуждали и в генштабе ВВС США в 1945 году, выбирая цели первых атомных бомбардировок. В этом есть, если угодно, некий извращенный «контекстуализм». Фуллеру же безразлично, где находится его «парящая оболочка» – оберегающий и спасающий купол – в Нью-Йорке или в пустыне Гоби – весь мир уже есть перманентная катастрофа.

Но, похоже, именно Фуллер нашел в архитектурном языке парадоксальный эквивалент тому, что Ле Корбюзье, этот завзятый пурист, мог позволить себе лишь как нечаянную оговорку, назвав городскую среду Нью-Йорка «катастрофой», а потом добавив: «но... это прекрасная катастрофа».

ФУЛЛЕР И МЫ

 «У нас уже было будущее - этим будущим были 50 годы»
Чарльз Мур

Независимо от эстетической, идеологической и иной оценки работ Фуллера сегодня, открытым остается сакраментальный вопрос: кто мы? Насколько мы свободны от издержек «катастрофизма», тем более что окружающая действительность до краев наполнена вирусом деструкции, а методы проектной деятельности имеет привычку обсуждать лишь узкий круг методологов.

Профессионализация архитектуры (с начала XIX столетия) шла рука об руку с внедрением инженерных методов и схем мышления – для того, чтобы противостоять набирающей силу инженерии, древнейшее ремесло архитектуры вынуждено было заимствовать у соперника новые мощные средства. И это новое «вооружение», сплавившись с традиционными цеховыми и культурными ценностями, с полумагическим и боговдохновенным зодческим умением, являет собой наш арсенал.

Разумеется, после совсем еще недавней массированной критики «сильной проектности» можно (и нужно) самоопределяться в «слабых» и пошаговых («piecemeal» – Карл Поппер) формах практики и в соответствующих ценностных горизонтах. Но у инженерии есть горизонт обыденной и «незаметной» работы, вполне свободной от утопического травматизма и непомерных манифестаций в духе «utopean social engineering».

Но с чем остается архитектура и архитектурное проектирование, пытаясь осознавать себя в жизнестроительной, а значит, предельной позиции?! Сегодня соперничество с инженерией сменяется конкуренцией с новейшими видами деятельности, заявляющими свои жизнестроительные претензии, – дизайном, социальным проектированием, антропотехникой, социокультурным программированием и многим другим. Становится жизненно важной разработка новых методов и новой сверхидеи Архитектуры – только так можно сохранить и осуществить в новых условиях исконные наши ценности и императивы, не раствориться в многоликом окружении. Только так можно обеспечить жизнестроительную позицию. Тем более, что сегодня почти очевидно – ни консервативный традиционализм, ни инженерия такую позицию уже не обеспечат. Сверхлегкие фуллеровы оболочки хоть и не обременены многовековым грузом архитектурной традиции, но, как оказалось, страдают тем же генетическим пороком, который в известном фильме Питера Гринуэя «The Belly of architect» символизировал купол кенотафа Ньютона работы Э.-Л. Булле. Наполненность (англ. - full) высокой технологией и Краклайтова «выпуклость» одинаково оборачиваются мнимой беременностью. А потому сегодня фуллеровы купола известны лишь как инженерные сооружения – кто скажет о них как о модели Универсума?!

Но, благодаря Фуллеру, мы имеем возможность понять и ощутить виртуальный, «саморазвертывающийся» дух проектирования, не зависящий ни от каких опор и внешних форм, проходящий сквозь «формы» и эпохи. Эта интуиция принадлежит Фуллеру, и... она независима, она свободно парит в интеллектуальном пространстве сегодняшних поисков как чистая Идея. Преддверие третьего тысячелетия – символично круглая отметка «2000», к которой мы неумолимо приближаемся, несомненно задает новый виток футурологических изысканий и проектов, новый всплеск интереса к «ретроидеям» будущего.

Ближайший к нам исторический этап на этом пути – футурологический оптимизм 50-60-х – не может не привлекать внимание. А потому многогранные кристаллы Ричарда Бакминстера Фуллера, несмотря ни на что, останутся с нами как драгоценные бриллианты подвига воли и знания.


1 Первый словарный ход использует Миклош Янчо в к/ф «Сезон Чудовищ», второй – В.Тихонов в статье «Коммунальное Зазеркалье» («Декоративное искусство СССР», N 11, 1973). Тихонов добавляет от себя важное значение слова «dome» - «черепная коробка для совместных размышлений». (С. 42).

2 «В 1966 году Фуллер получает специальную премию «Dymaxion-prize» за «поэтические, хозяйственные и конструктивные достижения в Дроп-Сити». – Тихонов В., указ. соч., с. 42.

3 Образ принадлежит Фоме Аквинскому. См., напр. – Пановский Э. «Готическая архитектура и схоластика»; Глазычев В.Л. «Эволюция творчества в архитектуре» и др. работы, использующие этот образ.

4 Фрагмент из т.н. «Завещания Фуллера» – последней лекции, произнесенной в Лондоне на заседании Королевского института британских архитекторов за неделю до кончины. Текст «Завещания» опубликован на рус. яз. в газете «Архитектура» в 1984 году.

5 Дж. Рескин еще в 1857 году писал: «Рисуйте ваши железные конструкции до тех пор, пока вы не окружите ими всех нас – вы воздвигнете, если захотите, над Лондоном один сверкающий, разноцветный купол, который озарит сиянием облака над ним». [Цит. по: 3]

6 «Помехи, чинимые изобретателям» – именно так озаглавил Фурье предисловие ко второму тому своей грандиозной утопии: Фурье Ш. Новый общественный и промышленный мир, или изобретение метода привлекательной и естественной индустрии, организованной по сериям, построенным на страстях. М., 1939, С. 5.

7 См. об этом, например: Щедровицкий П. Экономические формы организации хозяйства и современные предпринимательские стратегии//Кентавр. № 2, 1993, С. 3.

8 А это не только легко и быстро возводимые геодезические купола, но и полносборные «башни» домов на центральной мачте «Dymaxion-house» и «Whichita-hous.


Библиография

  1. Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. – М., 1992.
  2. Барбаро Д. Комментарий к «Десяти книгам об архитектуре» Витрувия /  Д. Барбаро. – М., 1938. – C. 23.
  3. Кликич Ю.Б. Зеркальные фасады и архитектура «больших пространств» / Ю.Б. Кликич //Архитектура Запада. – М., 1983.– C. 89.
  4. Ясперс К. Философская вера // Карл Яспсрс. Смысл и назначение истории. – М., 1991. – C. 501.


ISSN 1990-4126  Регистрация СМИ эл. № ФС 77-70832 от 30.08.2017 © УрГАХУ, 2004-2017  © Архитектон, 2004-2017