Архитектон: известия вузов. №2 (94) Июнь, 2026
Изобразительное искусство
Гумерова Роксана Фаритовна
аспирант кафедры всеобщей истории искусств.
Научный руководитель: доктор наук, профессор С.С. Ванеян.
ORCIDID 0009-0006-5283-2724
Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова
Россия, Москва, e-mail: pictorialart.grf@gmail.com
Миф о программном тексте: Вильгельм Воррингер и немецкий экспрессионизм в историографической перспективе
УДК: 7.01+7.072.2, 7.011
Шифр научной специальности: 5.10.3
DOI: 10.47055/19904126_2026_2(94)_31
EDN: NLBSGX
Тип статьи: RAR Научная
Аннотация
Ключевые слова: Вильгельм Воррингер, немецкий экспрессионизм, Синий всадник, Мост, абстракция
В историографии искусства первой половины XX в. сложился и продолжает развиваться устойчивый нарратив, согласно которому труд Вильгельма Воррингера «Абстракция и вчувствование. Вклад в психологию стиля» (1908) сыграл роль программного текста и теоретического фундамента для немецкого экспрессионизма. [12, p. 152] В этой книге Воррингер разделил все искусство на фигуративное, созданию которого предшествует порыв к вчувствованию (Einfühlung), и абстрактное, предпосылкой которого является воля к абстракции. [23, p. 4, 14]. Положение о том, что именно данный текст Воррингера стал концептуальным манифестом для таких объединений, как «Мост» (Die Brücke) и «Синий всадник» (Der BlaueReiter), обрело статус историографической аксиомы, переходящей из одного научного текста в другой. Однако анализ научной литературы выявляет фундаментальное противоречие: между тотальным распространением этого утверждения и почти полным отсутствием документированных, прямых свидетельств такого влияния в архивах, переписке или программных заявлениях самих художников [22, p. 59]. Более того, сам Воррингер неоднократно и публично дистанцировался от этого художественного движения [25, р. 597].
Цель настоящего исследования – проведение критического анализа дискурса, утверждающего наличие непосредственного концептуального влияния текста «Абстракция и вчувствование» на становление и практику первой волны немецкого экспрессионизма. Основной тезис заключается в том, что реальное воздействие Воррингера на экспрессионизм носило не концептуальный (как источник идей для творчества), а дискурсивно-легитимирующий характер. Его теория, благодаря своей философской обоснованности и структурной ясности, предоставила художественным критикам, историкам искусства и отчасти самим художникам мощный аналитический язык для теоретического обоснования уже сложившегося и ищущего признания художественного феномена, что в ретроспективе породило иллюзию его программной, направляющей роли [18, p. 268].
Методологию нашего исследования составляют три взаимодополняющих подходa.
Во-первых, это дискурс-анализ в духе Мишеля Фуко, который позволяет проследить истоки нарратива о Воррингере как «программном авторе», вскрыть условия его возникновения и функции в различные историко-политические моменты.
Во-вторых, строгий источниковедческий и текстологический анализ обеспечивает работу с материалом, выявляя архивные лакуны, проверяя корректность цитирования и устанавливая хронологические нестыковки.
В-третьих, приемы деконструкции, восходящие к Жаку Деррида, используются операционально – для критики устоявшихся бинарных схем (например, «влияние / отсутствие влияния») и формулировки более сложной модели (дискурсивная легитимация). Такой метод нацелен не на поиск истинной роли Воррингера, а на реконструкцию механизмов, породивших и поддерживающих историографический миф.
Важно подчеркнуть, что данное исследование не является историографическим обзором в полном смысле слова. Привлекаемые научные работы рассматриваются не для оценки их внутренней состоятельности, а в иной, нарративной функции: они служат репрезентативными примерами, демонстрирующими этапы формирования, трансляцию и закрепление анализируемого историографического клише.
Зарождение мифа: ранний дискурс, критика и политизация (1910 –1930-е гг.)
Изначально дискуссия о возможной связи теории Воррингера с актуальными художественными процессами развивалась преимущественно на страницах специализированных журналов. Первые попытки контекстуализировать новые художественные течения через призму идей Воррингера предпринял критик и историк искусства Пол Фехтер. В книге «Экспрессионизм» (1914), стремясь определить метафизические корни движения, он обратился не столько к оппозиции абстракция/вчувствование, сколько к воррингеровской концепции «готического национального духа» из более поздней работы «Проблема формы в готике». Однако трактовка Фехтера была чрезвычайно широкой: под экспрессионизм он подводил не только объединения «Мост» и «Синий всадник», но и французских фовистов, и итальянских футуристов [13, p. 31]. Такой подход, с одной стороны, способствовал популяризации идей Воррингера в контексте модернизма в целом, а с другой – размывал исторические границы экспрессионизма, делая его удобным для различных, порой противоречащих друг другу, теорий.
Существенный вклад в формирование устойчивой ассоциативной связи Воррингера и немецкого экспрессионизма внес Рихард Хаманн. В рецензии на вторую книгу Воррингера «Проблема формы в готике» (1911) он называл ее не иначе как «манифест экспрессионизма» [15, p. 360f]. Эта эмоциональная публицистическая оценка, исходившая от влиятельного критика и редактора, сыграла роль перформативного высказывания: она не описывала реальность, но активно конструировала ее, закрепляя в профессиональном сознании мысль о программном характере работ Воррингера для нового искусства. Важно отметить, что и Рихард Хаманн, и Пол Фехтер главным образом соотносили с экспрессионизмом книгу «Проблема формы в готике» (1911), а не текст «Абстракции и вчувствования» (1908).
Параллельно зарождалась и линия критики экспрессионизма, исходившая от самого Воррингера. Уже в 1911 г., отвечая Карлу Виннену на страницах журнала «Der Sturm», Воррингер обозначил свою позицию историка и теоретика, вскрывающего глубинные закономерности, а не апологета конкретной группы. Эта установка позже привела к его известному дистанцированию от термина «экспрессионизм», который, по его мнению, сузил универсальный смысл его теорий [25, p. 597]. Это заявление было повторено и усилено в публичной лекции, прочитанной в Мюнхене в 1920 г., где Воррингер вновь подчеркнул отсутствие концептуальной связи между своими теориями и практикой экспрессионистов. Содержание публичных лекций Воррингера можно воспроизвести по книге «Художественные проблемы современности» («KünstlerischeZeitfragen»), изданной авторитетным издательством «Брукман». В данной книге Воррингер прямо заявил, что экспрессионизм представляет собой «упадок» и «карикатуру» на те глубинные духовные импульсы, о которых он писал [24, р. 31]. Лекции и их последующая публикация в виде книги стали для Воррингера вынужденной мерой, направленной на дистанцирование от спекулятивного использования его теорий в поддержку экспрессионизма. Публикация книги на основе лекций крупным издательством, специализирующимся на научных искусствоведческих текстах [6], свидетельствует об авторитете и признании автора. Голос Воррингера, пытавшегося очертить границы применимости своей теории, систематически заглушался более громкими и прагматичными интерпретациями.
Наиболее значимый вклад в идеологизацию и закрепление мифа внес Георг Лукач. В 1934 г., в период ортодоксально-марксистской критики модернизма как «упаднического» искусства, он опубликовал эссе, в котором, использовав мюнхенскую лекцию 1920 г., провозгласил Воррингера «теоретическим предшественником и основателем немецкого экспрессионизма» [16, 153]. Контекст этой публикации красноречив: эссе вышло в советском идеологическом журнале «Интернациональная литература» в атмосфере набиравшей силу борьбы с «дегенеративным искусством» в Германии и готовящихся репрессий в СССР. Теория Воррингера с ее акцентами на иррациональной воле, страхе перед пространством и разрыве с классической традицией стала для Лукача идеальной философской мишенью, символизирующей все «буржуазно-декадентское» в искусстве.
Таким образом, фигура Воррингера была использована не для анализа, а для тотального идеологического осуждения, что парадоксальным образом лишь укрепило ее центральное место в нарративе об экспрессионизме, теперь уже как символ его «вины». Впоследствии на данное эссе часто ссылались как на авторитетное (хотя и негативное) свидетельство, забывая о его первоначальном полемическом и идеологическом контексте.
Кристаллизация и академизация мифа (с 1930-х гг.)
После Второй мировой войны основной дискурс о Воррингере сместился в США и Великобританию. В условиях отсутствия прямых документальных подтверждений влияния, исследователи начали выстраивать более сложные, опосредованные модели, которые, тем не менее, не разрушали, а лишь закрепляли центральное место Воррингера в нарративе об истоках экспрессионизма.
Англоязычная рецепция идей Воррингера началась еще до перевода его главной книги (осуществлен Майклом Буллоком лишь в 1953 г.) благодаря посредничеству Томаса Эрнеста Хьюма и, в особенности, Герберта Рида. Рид популяризировал идеи Воррингера в работах «The Meaningof Art» (1931) и «Art Now» (1933) [19, 20]. Он применял оппозицию абстракция/вчувствование как универсальный ключ к анализу всего современного искусства, что способствовало восприятию немецкого теоретика не как историка искусства, а как «философа авангарда» вообще, еще более размывая конкретно-исторический контекст его работы и укрепляя его статус канонической фигуры. Однако и в работах Рида мы не находим анализа концептуального влияния на художников-экспрессионистов, речь идет скорее об общем методологическом ключе.
В послевоенных академических исследованиях миф обретает новые формы, в которых бездоказательные тезисы преподносятся как постулаты. В частности, в русском искусствознании идейный единомышленник Лукача Михаил Лифшиц видел в текстах Воррингера «искусствоведческую банальность», оказавшую, тем не менее, огромное влияние на немецкий экспрессионизм [5, c. 183]. Лифшиц способствовал также укоренению еще одного клише – безосновательного положения о влиянии философии Ницще на взгляды Воррингера, к примеру, Лифшиц пишет: «Хорошо известно, что немецкий экспрессионизм сложился под исключительным влиянием философии Ницше, особенно в той ее версии, которая была предложена теоретиком «художественной воли» и «северной абстракции» – Вильгельмом Воррингером» [5, c. 303].
Далее нарративное клише о влиянии Воррингера на художников группы «Синий всадник» и «МОСТ» получает свое развитие и в русском искусствознании XXI в. В работе И.В. Белинцевой содержится информация о том, что Ригль и Воррингер внесли значительный вклад в идеологическое обоснование экспрессионизма [1, c. 192]. Л.Ю. Лиманская высказывает мнение, что Кандинский и Издебский увлеклись идеями Воррингера о «трансендирующей сверхреальной абстракции» [3, 4, c. 116]. Е. Шаронкина-Витек пишет, что «в основе теории обоснования экспрессионистического искусства, которую Воррингер высказал в работе «Абстракция и вчувствование», лежит романтическая концепция искусства [8, c. 195]. Подобное нарративное клише встречается и в текстах, непосредственно применяющих методологию Воррингера к описанию творчества Врубеля, но делающих оговорку: «Молодые немецкие экспрессионисты подхватили идеи Воррингера и сделали своим знаменем» [2, c. 43]. О.Б. Элькан связывает запись в дневнике Пауля Клее с идеями Воррингера: «Клее по-своему выразил мысли Воррингера в «Дневниках»: «Вы расстаетесь с реальностью и переходите к тому, что может быть всеобщим. Абстракция. Прохладный романтизм этого бесстрастного стиля неслышим. Чем ужаснее мир (как сегодня, например), тем более абстрактно наше искусство, тогда как счастливый мир производит искусство из реальности» [9, c. 56].
Утверждение о влиянии Воррингера на Клее опроверг Осаму Окуда еще в 2012 г., указав на архив библиотеки Клее, в котором находились книги Воррингера «Абстракция и вчувствование» и «Проблемы формы в готике» 1918 г. издания (спустя 10 лет после выхода первой книги), а также на факт личного знакомства теоретика и художника лишь в 1926 г. [17, p. 132]. Как мы показали выше, влияние Воррингера принимается как данность, однако не говорится, в чем именно оно заключается. Проблема также усугубляется тем, что влияние Воррингера приписывается всем экспрессионистам, чего в реальности быть не могло.
Обратимся к зарубежному искусствознанию, где в отсутствие документальных подтверждений исследователи выстраивали опосредованные модели. Например, Дональд Э. Гордон в своей фундаментальной работе «Экспрессионизм: искусство и идея» (1987) занимает осторожную, взвешенную позицию. Он не утверждает, что «Абстракция и вчувствование» была единственным или главным теоретическим основанием движения, но выдвигает гипотезу о возможном влиянии более поздней книги Воррингера «Проблема формы в готике» (1911) на так называемый «разворот к религии» у художников группы «Мост». По мнению Гордона, акцент Воррингера на «немецкой духовной традиции» в готике мог резонировать с определенными настроениями в среде экспрессионистов [14, p. 49–52]. При этом сам Гордон оговаривает эклектичность и неоднородность экспрессионистских влияний (от Ницше и Достоевского до французского постимпрессионизма) и отмечает трудность прослеживания связи Воррингера с некоторыми экспрессионистами, например с Эрихом Хеккелем. Тем не менее, его оговорки об эклектичности источников экспрессионистов часто опускались в последующих цитациях, а гипотеза принималась как подтверждение факта.
Более продуктивной для понимания реальной роли Воррингера оказалась модель, смещающая фокус с прямого влияния на дискурсивную легитимацию. Исследователи, такие как Олаф Питерс и Рис У. Уильямс, предложили убедительную интерпретацию, согласно которой экспрессионисты не столько черпали идеи из Воррингера для своего творчества, сколько использовали его авторитетную и исторически масштабную теорию для осмысления, интерпретации и легитимации своей уже сложившейся и часто подвергавшейся нападкам художественной практики. Воррингер предоставил «более широкий исторический контекст», нарратив, в который художники и их защитники могли вписать новое, вызывающее споры искусство, придав ему глубину и преемственность [22, p. 59]. Как точно сформулировал Питерс, «художники вписывали свои работы в более широкий исторический контекст, созданный для них Воррингером» [18, p. 258]. Таким образом, влияние Воррингера активизировалось на уровне художественного дискурса, критики и институционального признания.
Кэтлин Г. Чэпмен в своих изысканиях хронологически уточнила этот процесс, показав, что пик популярности идеи о Воррингере как «идеологе» экспрессионизма пришелся на 1917 г., т. е. на время, когда движение уже полностью сформировалось, переживало кризис и остро нуждалось в теоретическом самоопределении и защите от нападок консервативной критики [12, p. 84]. Это наблюдение служит весомым аргументом в пользу модели «оправдания и легитимации постфактум».
Деконструкция мифа: архивные лакуны, концептуальные расхождения и современная критика
Параллельно с укреплением мифа в академическом дискурсе, особенно с 1980–1990-х гг., в научной литературе сформировалась сильная критика этой укоренившейся точки зрения, основанная на тщательной работе с источниками. Фундаментальным контраргументом является почти полное отсутствие прямых документальных свидетельств. Рис У. Уильямс констатирует: «У нас отсутствуют прямые доказательства восприятия текстов Воррингера немецкими экспрессионистами, все доказательства ... являются косвенными» [22, p. 59]. Архивные изыскания не выявили ни записей дневников, ни личной переписки, ни программных документов групп «Мост» или «Синий всадник», которые бы однозначно указывали на детальное изучение, обсуждение или использование «Абстракции и вчувствования» в качестве творческого манифеста. Оскар Бетшманн справедливо указывает на методологическую ненадежность поздних, носящих часто мифотворческий характер, мемуарных свидетельств (например, воспоминаний вдов художников – Элизабет Эрдманн-Макке или Каролы Гидион-Велькер), которые нередко становятся последним прибежищем для сторонников тезиса о прямом влиянии [10, p. 116].
Заявления самого Воррингера, сделанные в 1911, 1918 и 1920 гг., о неприменимости его теории к экспрессионизму, являются важнейшим, но систематически маргинализируемым первоисточником. Историография, построившая миф о его программной роли, по сути, проигнорировала волю автора к собственному тексту и его границам.
Концептуальные основания теории Воррингера радикально расходились с устремлениями экспрессионистов, Его методология с опорой на философию существенно отличалась от интуитивно-психологических, зачастую мистических или социально-утопических устремлений многих экспрессионистов. Воррингер опирался на сложный синтез: редуцированную трактовку «Einfühlung», восходящую к философии Нового времени (Локк, Беркли, Юм), некоторые положения философии Канта, концепцию воли Шопенгауэра, неокантианское понимание свободы и вещи-в-себе, философию жизни Зиммеля. Эта строгая конструкция была далека от пафоса непосредственного эмоционального выражения.
Ряд современных ученых прямо оспаривает устоявшийся нарратив. Работы Магдалены Бушарт, [11, p. 69] Китти Зильмайнс и ДжосаХугевена [26, p. 47] последовательно доказывают, что книга Воррингера не была и не могла быть программным текстом для экспрессионистов. В коллективном труде «Сто лет “Абстракции и вчувствованию”» (2012), вышедшем по итогам юбилейной конференции, многие авторы также занимают скептическую позицию, призывая к строгости в установлении причинно-следственных связей и разграничению влияния на искусство и влияния на дискурс об искусстве. В современном отечественном искусствознании наблюдается заметный сдвиг в осмыслении роли Воррингера в контексте немецкого экспрессионизма. Прямые утверждения о его концептуальном влиянии уступают место более нюансированным исследовательским вопросам. Например, упоминается и проблема того, что Воррингер в 1911 г. относил к экспрессионистам и французских живописцев, участвовавших в выставках Берлинского сецессиона [7, c. 15].
Современные исследования подчеркивают, что немецкий экспрессионизм не был единым, целостным движением с четкой программой или манифестом [21, p. 3–5]. Это было, скорее, сообщество ярких индивидуальностей и временных групп, объединявшихся ситуативно и находившихся под влиянием крайне разнородного круга идей: от философии Ницше, Шопенгауэра и идей Штайнера до литературы Достоевского, Стриндберга и формальных открытий французского фовизма и кубизма. В такой плюралистичной и эклектичной интеллектуальной среде маловероятно существование единого канонического теоретического текста-манифеста, выполнявшего бы роль прямого руководства.
Проведенный историографический анализ позволяет не просто усомниться, но и провести четкое методологическое разграничение между двумя принципиально разными уровнями рецепции идей Вильгельма Воррингера в контексте немецкого экспрессионизма.
На первом, генеалогическом (или причинно-следственном), уровне, утверждение о Воррингере как прямом идейном вдохновителе, программном теоретике и «основателе» движения (ядро мифа о «программном тексте») не выдерживает критики [10, p. 189]. Оно последовательно опровергается триадой аргументов: 1) отсутствие прямых архивных доказательств [22, p. 102], 2) концептуальный разрыв (несводимость философских оснований теории Воррингера к практике экспрессионистов), 3) игнорирование автономии автора (отказ принимать его собственные высказывания).
На втором, дискурсивном, уровне, роль Воррингера оказалась исключительно значимой, продуктивной и, в конечном счете, ключевой для исторической судьбы экспрессионизма [12, p. 156]. Его теория, благодаря своей структурной ясности (убедительная бинарная оппозиция абстракция/вчувствование), исторической масштабности (охват от первобытного искусства до современности) и философской глубине (опора на Канта, Шопенгауэра и традицию Нового времени), предоставила современникам мощный аналитический аппарат и, что важнее, легитимирующий нарратив. Критики (и апологеты, и ниспровергатели), историки искусства, кураторы и в определенной мере сами художники (задним числом) использовали авторитетные категории Воррингера для описания, интерпретации, защиты и, главное, исторического «встраивания» экспрессионизма в большой нарратив европейской культуры [18, p.256].
Деконструкция этого укоренившегося историографического мифа имеет важное методологическое значение далеко за пределами конкретного случая. Она служит наглядным напоминанием о необходимости постоянной критической рефлексии над устоявшимися клише, о строгом разграничении между реальными процессами влияния в момент творчества и их последующими, часто мифологизирующими и упрощающими ретроспективными реконструкциями, которые сами становятся частью культурного поля [11, 79–80]. Случай Воррингера и экспрессионизма демонстрирует, как сложное переплетение ранней журнальной критики, идеологической полемики и насущной потребности нового художественного явления в теоретической самоидентификации и защите может породить устойчивый и, в известном смысле, удобный нарратив, воспроизводящийся в научной литературе часто по инерции. Этот случай призывает к максимальной строгости в установлении причинно-следственных связей в истории искусства и к постоянной рефлексии над тем, работаем ли мы с историей творческих процессов или с историей их последующей интерпретации.
Библиография
1. Белинцева, И.В. «Кирпичный экспрессионизм» или Ар Деко? К проблеме формы в архитектуре Восточной Пруссии (совр. Калининградская область) 1920-х годов / И.В. Белинцева // Вопросы всеобщей истории архитектуры: мат-лы науч. конф., 10–11 июня 2019. – С. 190–209.
2. Курбановский А.А. Из ада изведенные / А.А. Курбановский // Искусствознание. – 2022. – № 4. – С. 30–63.
3. Лиманская, Л.Ю. Теория искусства в аспекте культурно-исторического опыта / Л.Ю. Лиманская. – М., 2004. – 224с.
4. Лиманская, Л.Ю. В. Кандинский и авангардные поиски в южно-украинской художественной культуре начала ХХ века / Л.Ю. Лиманская // Человек и культура. – 2013. – № 2. – С. 116–152.
5. Лифшиц, М.А. Искусство и современный мир / М.А. Лифшиц. – М.: Изобразительное искусство, 1978. – 384 с.
6. Рачева, Е.П. Научные и художественные издания «BruckmannVerlag» и его трансформация / Е.П. Рачева // [Электронная публикация отдела визуальной информации ГМИИ им. А.С. Пушкина]. – URL: https://www.pushkinmuseum.art/data/epublication/hist_publishing/15635_file_pdf.pdf
7. Филиппова, О.С. Смысл слова «экспрессионизм» и его происхождение / О.С. Филиппова // Искусство. – 2019. – № 11/12. – С. 12–19.
8. Шаронкина-Витек, Е. Приношение русскому искусству / Е. Шаронкина-Витек // Веревкина М. Письма к неизвестному. – М.: Новое искусство – XXI век, 2011. – 280 с.
9. Элькан, О.Б. Семиосфера как символическое ядро творческого своеобразия художников-экспрессионистов / О.Б. Элькан // Вестн. Моск. гос. ун-та культуры и искусств. – 2017. – № 4 (78). – С. 52–59.
10. Bätschmann, O. Worringerüberzeitgenössische Kunst und Künstler / O. Bätschmann // Hundert Jahre «Abstraktion und Einfühlung»: Konstellationen um Wilhelm Worringer / ed. by Norberto Gramaccini, Johannes Rößler. – Munich: Wilhelm Fink Verlag, 2012. – P. 113–131.
11. Bushart, M. Changing Tines, Changing Styles: Wilhelm Worringer and the Art of his Epoch / Magdalena Bushart // Invisible Cathedrals: The Expressionist Art History of Wilhelm Worringer / ed. by Neil H. Donahue. – University Park, PA: The Pennsylvania State Press, 1995. – P. 69–85.
12. Chapman, K.G. The Reception of Wilhelm Worringer’s Abstraction and Empathy in German Expressionism / K.G. Chapman // The Routledge Companion to Expressionism in a Transnational Context / ed. by I. Wünsche. – New York: Routledge, 2019. – 384 P.
13. Feuchter, P. Der Expressionismus / P. Feuchter. – München: R. Piper & Co. Verlag, 1914. – 66 S.
14. Gordon, D.E. Expressionism: Art and Idea / D.E. Gordon. – New Haven: Yale University Press, 1987. – 263р.
15. Hamann, R. [Rezensionzu:] Wilhelm Worringer, Formprobleme der Gotik / R. Hamann // Zeitschrift für Ästhetik und allgemeineKunstwissenschaft. – 1915. – Bd. 10. – S. 357–361.
16. Lukács, G. «Größe und Verfall» des Expressionismus / G. Lukács // InternationaleLiteratur. – 1934. – № 1. – S. 153–173.
17. Okuda, O. «Die Engel hockenauchnicht am Biertischzusammen»: Paul KleesVerhältniszu Wilhelm Worringer um 1914/15 / O. Okuda // Hundert Jahre «Abstraktion und Einfühlung»: Konstellationen um Wilhelm Worringer / hrsg. von N. Gramaccini, J. Rößler. – München: Wilhelm Fink, 2012. – S. 131–143.
18. Peters, O. Modern Worlds: Austrian and German Art, 1890–1940 / O. Peters. – Munich: Prestel Verlag, 2021. – 656 p.
19. Read, H. The Meaning of Art / H. Read. – London: Faber and Faber, 1931. – 256 р.
20. Read, H. Art NowAn Introduction to the Theory of Modern Painting and Sculpture / H. Read. – London: Faber and Faber, 1933. – 132р.
21. Washton, Long R.-C. German Expressionism: Documents from the End of the Wilhelmine Empire to the Rise of National Socialism / Long R.-C. Washton. – New York: Macmillan Publishing Company, 1993. – 349 p.
22. Williams R.W. Wilhelm Worringer and the Historical Avant-Garde / R.W. Williams // Avant-Garde / Neo-Avant-Garde / ed. by D. Scheunemann. – Leiden; Boston : Brill, 2005. – 348 p.
23. Worringer W. Abstract and Empathy: A Contribution to the Psychology of Style. — Chicago: Elephant Paperbacks, 1997. – 144 p.
24. Worringer, W. Künstlerische Zeitfragen / W. Worringer. – München: Bruckmann, 1921. – 48 S.
25. Worringer, W. Zur Entwicklungsgeschichte der modernen Malerei / W. Worringer // Der Sturm: Monatsschrift für Kultur und die Künste. – 1911–1912. – Jg. 2. – URL: https://digi.ub.uni-heidelberg.de/diglit/sturm1911_1912/0153/image,info,text_ocr
26. Zijlmans, K., Hoogeveen, J. Kommunikationüber Kunst: eine Fallstudiezur Entstehungs- und Rezeptionsgeschichte des «Blauer Reiters» und von Wilhelm Worringers «Abstraktion und Einfühlung» / K. Zijlmans, J. Hoogeveen. – Leiden: Uitgeverij Alpha, 1988. – 108 S.
Ссылка для цитирования статьи
Миф о программном тексте: Вильгельм Воррингер и немецкий экспрессионизм в историографической перспективе
© Гумерова Р.Ф., 2026
Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons "Attrubution-ShareALike" ("Атрибуция - на тех же условиях"). 4.0 Всемирная
Скачать JATS XML